?

Log in

Мои твиты

Tags:

БЫСТРЫЕ СКАЗКИ ДЛЯ ВОВКИ (каприз) я виолончель заброшу *** в бассейн не пойду *** воду буду пить с крана *** рогатку спрятанную найду *** руки мыть не буду *** собак буду дразнить *** дорву последние кеды *** вредным таким весело жить.*** но я могу быть и хорошим, все изменить, *** если бы мне побольше мороженного купить. да мам?***

Стефан Урош IV Душан

Стефан Урош IV Душан



Сте́фан У́рош IV Ду́шан (серб. Стефан Урош IV Душан), известен также как Душан Сильный (серб. Душан Силни) — сербский король (серб. краль) (с 1331 года) из рода Неманичей, с 1346 года — царь сербов и греков (до смерти в 1355 году), создатель Сербского царства.

В ходе ряда успешных войн под его руководством Сербское королевство превратилось в самую сильную державу региона, включив в свой состав значительную часть Балканского полуострова и составив реальную конкуренцию Византийской империи. В правление царя Стефана в стране была проведена кодификация сербского права (в частности, был создан «Законник» — свод юридических норм средневековой Сербии), получила распространение византийская культура.
.
Стефан родился в 1308 году в семье Стефана Уроша, сына короля Сербии Милутина, и его супруги Феодоры, дочери болгарского царя Смилеца. В том же году отец Душана поднял восстание против своего отца, однако потерпел поражение, был ослеплён и отправлен в изгнание в Константинополь. В византийской столице Стефан прожил до 1320 года, когда его отцу было позволено вернуться.

Вскоре после этого (29 октября 1321 года) умер дед Душана, и на сербский престол, победив нескольких претендентов, взошёл его отец, Стефан Урош III. Стефан Душан получил титул «молодой король», став наследником престола. В последующие годы Душану удалось достичь ряда успехов на воинском поприще: так, в 1329 году войска под его командованием разбили силы боснийского бана Стефана Котроманича (которого поддерживал венгерский король Карл Роберт), а в 1330 году наследник престола принял участие в битве у города Велбужда, закончившейся поражением войск болгарского царя Михаила Шишмана, при этом находившиеся под его командованием западные наёмники сыграли решающую роль в разгроме болгар. Михаил Шишман погиб в этой битве, и на престол Болгарии был возведён малолетний сын Михаила от первого брака, Иван Стефан, за которого правила мать — Анна Неда, сестра Стефана Душана.

В 1331 году произошло резкое ухудшение отношений «молодого короля» Стефана Душана с отцом. С января между их войсками начались вооружённые столкновения, проходившие в основном в районе Зеты, близ города Скадара, недалеко от резиденции наследника престола. В апреле месяце стороны заключили недолгое перемирие. Посредниками в последовавших затем переговорах были правители Дубровника[2]. Однако уже в конце августа 1331 года войска Душана начали осаду королевского дворца в Неродимле, так как вельможи из окружения «молодого короля» не переставали подстрекать его к восстанию против отца[3]. Вскоре Стефан Урош III попал в плен. 11 ноября того же года бывший король, заточённый к тому времени в замок Звечан, погиб при неясных обстоятельствах. 8 сентября 1331 года Стефан Душан короновался как король Сербии.

Распря между отцом и сыном негативно сказалась на внешнеполитическом положении Сербии: боснийский бан Степан Котроманич вновь захватил земли в долине Неретвы, а в Болгарии произошёл переворот, в результате которого племянник Стефана Душана, Иван Стефан, лишился трона; новым царём Болгарии стал племянник Михаила Шишмана, Иван Александр. Неспокойно было и внутри королевства: в Зете произошёл мятеж знати под предводительством воеводы Богоя[4].

Внешняя политика[править | править вики-текст]
Первый этап наступления на Византию[править | править вики-текст]
Вскоре после утверждения на троне Душан приступил к урегулированию отношений с соседями. На Пасху 19 апреля 1332 года он женился на сестре нового болгарского царя Ивана Александра, Елене. Заключённый таким образом союз надолго обеспечил восточные рубежи Сербии. На границе с Боснией ситуация также приобрела стабильность; хотя Хум и долина Неретвы остались в руках боснийского бана, между сторонами было заключено перемирие. Отношения с Дубровником также были в основном урегулированы; Сербия за разовую выплату 8000 перперов и ежегодную дань в 500 перперов уступила республике полуостров Пелешац и город Стон[3].

Обеспечив, таким образом, относительный мир на западной и восточной границах Сербии, король обеспечил себе возможность вплотную заняться южным направлением, где располагались обширные и богатые земли, принадлежавшие Византийской империи. В 1333 году Стефан Душан объявил войну императору Андронику III; сербские войска, выйдя к реке Струме, овладели Струмицей. В конце того же года Душан вошёл в союз со сбежавшим от Андроника византийским вельможей Сиргианом Палеологом, и при его поддержке, захватив Македонию, приступил к осаде Фессалоник; однако смерть Сиргиана от руки подосланного убийцы расстроила все дальнейшие планы. 26 августа 1334 года Стефан Душан и Андроник III заключили мир. Согласно его условиям, сербы очищали Македонию, однако удерживали за собой Струмицу, а также Прилеп и Охрид; кроме того, византийцы выделяли сербскому королю вспомогательный отряд для ведения войны против Венгрии. Хорошие отношения с Византией сохранились до самой смерти Андроника III; так, в 1336 году Стефан Душан даже встретился с императором где-то в Сербии, причём, по свидетельству очевидца, выказал «большую рассудительность и скромность, держался перед императором как перед господином».

Около 1334—1337 года Стефан Душан вёл какие-то боевые действия против венгерского короля Карла Роберта и его вассала, боснийского бана Степана Котроманича. Смутные свидетельства не позволяют восстановить хронику событий, однако ясно, что венгры вторглись в Северную Сербию со стороны принадлежавших Венгрии городов на южном берегу реки Савы и Дуная — Мачвы, Белграда, Голубаца. Действия боснийцев южнее были не слишком удачны — во всяком случае, известно, что ряд вельмож Хума и Невесиня в 1336—1337 годах признавали власть Душана.
.
15 июня 1341 года византийский император Андроник III умер. Наследником был объявлен его несовершеннолетний сын, Иоанн V, а фактическими правителями страны стали мать нового императора, Анна Савойская, и сподвижник Андроника III, полководец Иоанн Кантакузин. В короткий срок отношения между регентами обострились до предела, и в октябре 1341 года Иоанн Кантакузин, бежавший к тому времени из Константинополя, при поддержке провинциальной знати объявил себя императором. В Византии началась гражданская война.

Тем временем силы Стефана Душана начали продвижение на византийские земли. С июня по октябрь сербские войска, ведя боевые действия, достигли окрестностей Афона. Впрочем, не всё было гладко: ещё в 1340 году на сторону византийцев вместе со своими владениями перешёл видный сербский вельможа Хреля; фактически, он оказался главой независимого княжества, занимавшего юго-восточную часть Македонии (с центром в городе Струмице). В этой сложной обстановке Иоанн Кантакузин, частично растерявший поддержку сторонников, обратился за помощью сначала к Хреле, а потом — к Стефану Душану. В середине 1342 года стороны заключили военный союз и продолжили боевые действия. Сербские войска добились значительных успехов в Албании и Македонии, а Иоанн Кантакузин сумел установить свою власть в Фессалии, аристократия которой признала его императором. Тем не менее, уже к 1343 году союз Душана и Иоанна Кантакузина распался; Стефан начал переговоры с константинопольским двором. В сентябре 1343 года пятилетний сын Стефана, Урош, сочетался браком с сестрой императора Иоанна. Таким образом, сближение с Константинополем позволило легитимизировать захват территории сербами, а улучшение отношений с императорским двором давало основания к кардинальному пересмотру статуса Сербского государства.

В 1344 году войска Стефана Душана вступили в открытое противоборство с призванными Иоанном Кантакузином на помощь силами Умур-бея, правителя Смирны. Во второй половине мая один из сербских отрядов (командовал которым воевода Прелюб) потерпел поражение в битве при Стефаниане (к востоку от Серр). Эта неудача, тем не менее, не остановила продвижение сербов в Македонии: к осени 1345 года в руках Стефана Душана оказались, среди прочего, Серры и полуостров Халкидики с Афоном.

Успешные завоевания дали Стефану Душану основания для повышения своего внешнеполитического статуса, что отразилось в изменении титулатуры. С 1343 года, помимо именования себя королём сербских и поморских земель, Стефан начинает использовать титул «честник грекам». Следующим шагом стало включение греческих земель в официальный титул; в октябре 1345 года он звучал как «краль и самодержец Сербии и Романии», и, наконец, с конца 1345 года Стефан стал именоваться «богоравным» царём «Сербов и Греков».

16 апреля 1346 года (на Пасху) Стефан Душан был коронован как «царь Сербов и Греков» (в греческих текстах — «василевс Сербии и Романии»; оба этих слова означали императорский титул). Коронацию провел недавно назначенный сербский патриарх Иоанникий II; на церемонии присутствовал и болгарский патриарх Симеон. Впрочем, стоит отметить, что новый титул не был признан большинством соседей Сербии (Византией в том числе); царём Душана именовали только представители Венеции и Дубровника. Сам Душан, однако, признавал за византийским императором главенство — хотя бы теоретическое; так, в том же 1346 году на переговорах с представителями монастырей Афона он дал согласие на то, что его имя будет поминаться в молитвах лишь после имени императора Византии.
.
В начале 1347 года отношения с Византией, казалось, наладившиеся, вновь кардинально изменились. Иоанн Кантакузин вошёл в Константинополь, став фактическим правителем Империи; новая византийская власть продолжила курс на конфронтацию. В этих условиях войска Стефана Душана развернули наступление на юг, в остававшиеся ещё под византийским контролем Эпир[13], Фессалию и Акарнанию, и к концу 1348 года заняли эти земли, оставив, таким образом, под контролем Константинополя лишь Фракию[14].

Однако завоевание ещё остававшихся под властью Византии земель было невозможно одними только сухопутными силами, а флотом Сербия не обладала. В 1350 году Стефан предложил Венеции антивизантийский союз — с целью овладения Константинополем — однако потерпел неудачу: республика не была заинтересована в дальнейшем усилении Сербского царства, и переговоры окончились вежливым отказом венецианцев. К этому же времени относится обострение обстановки на северных границах Душанова царства: после истечения срока перемирия боснийский бан отказался возвращать спорные территории, начал строительство крепости в устье Неретвы и совершил несколько походов на принадлежавшие Сербии области. В октябре 1350 года Стефан Душан выступил в поход против Боснии.

Боевые действия против бана Стефана Котроманича были достаточно удачны: сербские силы сумели взять ряд крепостей, и, пройдя долину Неретвы, продолжили продвижение вдоль побережья Адриатики. В середине октября прибытие войск Душана ожидалось уже в городах Шибенике и Трогире, однако обстановка вновь изменилась: воспользовавшись отсутствием Стефана, активизировались византийцы. Установив связь со своими сторонниками на недавно потерянных землях и призвав на помощь турок, Иоанн Кантакузин развернул наступление на Фессалию. В этой связи Душан был вынужден покинуть Хорватию и Боснию, и направить свои силы на юг. Результатом таких действий стала потеря всего, что было отбито у боснийцев; закрепиться на этих территориях сербам не удалось. Впрочем, Македонию удалось отстоять от византийцев.

Через некоторое время в Константинополе вновь разгорелась гражданская война между Иоанном VI Кантакузином и императором Иоанном V Палеологом. Стефан Душан поддержал молодого императора; на стороне Кантакузина выступили турки. В 1352 году сербский отряд был разбит османами в битве при Димотике. Неудачи заставили Душана искать союзников; в 1354 году он даже предложил папе римскому организовать крестовый поход против турок (себя Душан в этом походе видел «капитаном христиан»), однако из этой затеи ничего не вышло. Турки тем временем закрепились в городе Галлиполи, ставшем первым опорным пунктом османов в Европе.

В том же 1354 году вновь осложнилась обстановка на северных границах Душанова царства. На этот раз боевые действия начал король Венгрии Людовик I. Венгерские войска попытались развить наступление со стороны Белграда на центр горных разработок Рудник; навстречу им выдвинулись сербское войско. Однако эпидемия в венгерской армии (от которой умер, среди прочих, и брат короля) остановила войну; венгры вернулись домой. Вскоре в Константинополе был свергнут (и через некоторое время пострижен в монахи) Иоанн Кантакузин. Единоличным императором Византии стал Иоанн Палеолог, союзник Душана, и вплоть до смерти (1355) Стефана отношения с Константинополем оставались ровными[16].

Внутренняя политика[править | править вики-текст]
Укрепление власти[править | править вики-текст]
Получив в свои руки власть, Стефан приступил к укреплению своего положения. Помимо поддержки Сербской православной церкви (и лично архиепископов — сначала Данила II, а позже его преемника Иоанникия), Душан получил ощутимую помощь от приморских городов (в частности, от Котора). Благодаря этому, уже к 1332 году мятеж зетской знати был подавлен, а над самой Зетой — очагом неоднократных мятежей — был усилен королевский контроль. В итоге Зета, видимо, лишилась своего особого положения и перестала выделяться в качестве удела наследника престола; наследник Душана, Урош, упоминается источниками лишь в южных, македонских землях[17]. Решительные действия Душана в отношении выступления Богоя, конечно, на время сняли остроту противоречий, однако полностью решить проблему сепаратизма Зеты ему не удалось[18].

Структура управления государством[править | править вики-текст]

Монета Стефана Душана
Переход под власть Стефана Душана огромных территорий, очень разных по своему развитию, укладу, населённых различными народами, поставил перед новоиспечённым царём серьёзную проблему объединения земель. Выход был найден в разделении страны на две, видимо, равноправные, части. При этом северная, населённая преимущественно сербами, часть, продолжала управляться традиционными методами сербских королей, «по сербским обычаям». Во главе её встал сын Душана, Урош, получивший королевский титул. Сам же Стефан управлял «Романией» — новозавоёванными землями, в основном с греческим населением, «в соответствии с общепринятым ромейским образом жизни». Подобное разделение нашло своё отражение и в титуле монарха: так, на монеты помещалась надпись «rex Rasie, imperator Romanie» — король Сербии («Рашки») и император Византии (Романии).

Вместе с тем, царский двор оставался единым для всей новосозданной империи. Устроен он был по византийскому образцу: элита получила характерные для Византии титулы (деспот, севастократор); высшие государственные должности стали именоваться на греческий лад. По византийским канонам оформлялись также документы царской канцелярии (простагмы, хрисовулы), однако, как правило, на сербском языке (впрочем, для завоёванных территорий — также и по-гречески).

Стоит отметить, впрочем, что практика разделения земель вообще была характерна для Сербского королевства: её применял ещё дед Душана, Милутин, хотя, конечно, в меньших масштабах.

Примерно с 1347 года во внутренней политике Стефана Душана начинает проявляться иная тенденция — унификация государственного управления. Даже в тех областях, что уже давно не входили в состав Византии, начинают вводиться властные структуры по византийскому образцу: наместник императора («кефалия» — «голова») осуществлял суд и управление на подведомственной ему территории с центром в городе, служившем ему резиденцией. И хотя в данном случае нельзя сказать, что Душан был полностью оригинален в своих действиях (система «кефалий» в ограниченных масштабах существовала ещё при деде Душана, Милутине), введение этих структур на всей территории государства было явным новшеством.

При этом местная знать завоёванных византийских территорий широко привлекалась к управлению страной; её земли и права, по-видимому, сохранялись в неприкосновенности, а сами представители знати занимали высшие должности.

Введение «Законника»[править | править вики-текст]
Крайне важным шагом в развитии государственной системы Душанова царства стала кодификация законодательства. Ещё ранее на сербский язык был переведен целый ряд византийских законов — в частности, Номоканон («Святосавская кормчая» — сборник церковных правовых норм), Прохирон («Закон городской» — сборник гражданских, уголовных, и отчасти церковных и судебных норм).

21 мая 1349 года на Соборе в Скопье был оглашён совершенно новый свод законов — «Законник Стефана Душана» (в 1354 году его текст был дополнен). Основное внимание уделялось делам церкви, уголовному праву и поддержанию общественного порядка; имущественные дела (регулируемые обычным правом) подверглись регламентации значительно меньше. Интересно, что кодекс признавал обязанность соблюдать «закон» и «правду» в том числе и за императором.

Помимо кодификации обычного права, «Законник» содержит ряд положений византийского происхождения, представляя собой попытку унификации законодательства для преодоления разрыва между сербской (основанной на обычаях) и византийской правовыми системами. Так, новый сборник законов содержал, например, такие восходящие к сербскому обычному праву нормы, как сословный суд присяжных или коллективная ответственность жупы или села. Одновременно с этим в кодексе была зафиксирована необходимость письменного приговора суда, а сам судебный процесс был унифицирован — что, наряду с новой системой наказаний, являлось явным заимствованием из Византии.

Создание «Законника» являлось, впрочем, лишь частью более широкого процесса унификации законодательства. Новый кодекс вошёл составной частью в созданный по приказу Стефана Душана сборник законов, в который вошли также переведённые на сербский «Закон Юстиниана» (компиляция норм византийского права), и сокращённая версия Синтагмы Матфея Властаря (сборник канонических церковных правил).
Афонский монастырь Хиландар
Важной частью политики Стефана Душана стало его реформирование сербской православной церкви. На Соборе 1346 года, вместе с венчанием Стефана на царствование, вместо прежней автокефальной архиепископии в Сербии была учреждена патриархия; первым патриархом стал Иоанникий II. Продолжавшийся перевод византийского законодательства (в котором изначально предполагалась высокая роль церкви), а также поддержка властей значительно укрепили позиции новосозданной патриархии.

Особо стоит выделить покровительство Душана монастырям Афона. В 1347—1348 годах император с семьёй даже провёл несколько месяцев на Святой горе, посещая и одаривая различные монастыри. При этом резко выросло значение сербского монастыря Хиландар, а на ряд важных должностей в других монастырях были назначены сербские монахи.

Щедро одаривал Стефан церкви и монастыри и в других частях своего государства. В их владении находились значительные земли, огромное количество сёл; сами монастыри пользовались иммунитетом. Заметным было и строительство новых церковных зданий: так, по примеру своих предков, ещё будучи королём, Стефан отдал приказ о начале строительства своей задужбины, монастыря Святых Архангелов (близ Призрена). В 1347 году монастырь был освящён; в ряде текстов восхваляются «призренской церкви полы». Политические устремления Душана находили отражение в иконографических программах росписей приделов монастырских храмов .

Покровительство православной церкви хорошо заметно в юридических актах Душана: так, помимо памятников чисто церковного законодательства, большое внимание церкви уделяет и «Законник». Первые 38 его статей, собственно, регулируют эту сферу. Наиболее важными нормами при этом являются: обязательность церковного брака, запрет на переход в католичество (что было весьма актуально для состоявшей из множества частей империи), регулирование отношений между хозяином села и священником, а также иммунитет владений церкви.
Стефан Душан неожиданно умер 20 декабря 1355 года, во время пребывания на недавно завоеванных византийских областях,не прожив и пятидесяти лет. Первоначально он был похоронен в своей задужбине, монастыре Святых Архангелов близ Призрена; в 1615 году церковь была разрушена османами. В 1927 году в ходе археологических раскопок на месте монастыря гробница Стефана Душана была обнаружена, а прах царя был перенесён в Церковь Святого Марка в Белграде.

За годы правления Стефану Душану удалось создать огромное государство. После войн с Византией и Венгрией в него вошли Македония, Эпир, Фессалия, часть Фракии — то есть, помимо земель населённых славянами, также греческие и албанские территории. Вместе с тем, целый ряд областей, населённых сербами (преимущественно на венгерской и боснийской границах) остался вне пределов Душанова царства. При Душане усилилось византийское культурное влияние: при дворе был введён византийский церемониал, начали использовать византийские титулы. Отсутствие экономического и культурного единства, сохранившаяся роль местной знати в управлении недавно завоёванными территориями — всё это создавало предпосылки для развала страны.

Сербское царство, созданное усилиями Стефана Душана, ненамного пережило своего основателя; уже в 1356 году в стране разгорелась первая междоусобица: сводный брат Душана, правитель Эпира Симеон Синиша, провозгласил себя царём и попытался свергнуть нового императора. Вслед за этим последовало отпадение Албании и Фессалии, практически независимой стала Македония (один из её правителей, Вукашин Мрнявчевич, в 1365 году принял титул короля). Даже в собственно сербских землях процесс распада шёл с полной силой и власть сосредоточивалась в руках местных вельмож: в районе Косова поля реальной властью обладал князь Воислав Войнович, в центральной Сербии — князь Лазарь Хребелянович, в районе Ужице, Рудника и Подринья — Никола Альтоманович; подняла голову и знать Зеты — здесь утвердились трое братьев Балшичей, с 1366 года переставшие подчиняться Стефану Урошу V даже номинально. Таким образом, за относительно краткий срок на месте единого государства, распавшегося, по выражению Иоанна Кантакузина, «на тысячу кусков»[30], появилось множество крупных и мелких владений.

Превращение Сербии на недолгий срок в ключевое государство Балкан (и по контрасту с дальнейшей её трагической историей), противоречивая фигура основателя Сербского царства оставили след в народной памяти. Стефан Душан неоднократно упоминается в сербских героических песнях, в одной из них от его лица заявляется:

« Обуздал я воевод строптивых,
Подчинил их власти нашей царской

»
Но не забыто было и отцеубийство Душана. В отличие от некоторых других представителей династии Неманичей, первый сербский царь не был канонизирован сербской церковью.

Стефан Душан был женат на сестре болгарского царя Ивана Александра, Елене, дочери деспота Крына Срацимира и его супруги, Керацы Петрицы, сестры болгарского царя Михаила Шишмана. Свадьба состоялась 19 апреля 1332 года; брак имел важное политическое значение, обеспечивая дружеские отношения с Болгарией. Первые несколько лет брака не принесли наследника; в 1336 году Стефан Душан начал поиск новой невесты. В качестве наиболее подходящей кандидатуры была выбрана Елизавета, дочь австрийского герцога Фридриха Красивого. Однако переговоры оказались не нужны: Елена Болгарская наконец забеременела, и 1 сентября 1336 года в семье Душана родился долгожданный наследник — Стефан. Также от этого брака у него родились две дочери, одну из которых звали Ириной.

После смерти Стефана Душана в декабре 1355 года Елена Болгарская до 1356 года была регентшей государства; в 1359 году она постриглась в монахини под именем Елизаветы, однако сохранила немалое влияние на государственные дела.

Сын и наследник Стефана Душана, Стефан Урош V (прозванный, в противовес Душану, «Слабым», серб. Нејаки), стал последним царём Сербии. После его смерти в 1371 году единое Сербское государство окончательно распалось на ряд мелких владений. Вместе с Урошем угасла главная ветвь «святородной династии». Поколение соратников и родственников Душана сошло с исторической сцены, новая же аристократия узаконила свой приход к власти не царскими указами и дарованными царем титулами, а тем, что настаивала на происхождении от «святого корня».
48. Там все въявь придет. Спеши исправиться, пока время
   (4, 32).
   Припадаю к щедротам Твоей благости, Владыко всех! Приими моление грешнаго; услади душу, томимую горечью греха; напой жаждущего из источника жизни и руководи меня путем ея.
   Как Владыка, раба Своего исхити из плена, чтоб стал я свободен от рабства страстям безчестным, коими опутано сердце мое.
   Да предварят меня щедроты Твои, Господи, прежде, нежели повлечен буду во ад вместе с делающими беззаконие.
   Тогда въявь придет все, что я делаю теперь во тьме. Увы, какой стыд обымет меня, когда увидят меня осужденным думающие теперь, что я неукоризнен, тогда как, оставя духовное делание, я, бедный, работаю страстям.
   Увы, душа моя, зачем у тебя умное солнце омрачается мглою страстей? И для чего эта мгла не исчезает при появлении лучей света? Для чего дозволяешь страстям влечь тебя к земле, и вместо свободы избрала ты узы?
   Боготканную одежду соделала ты негодною для употребления и недостойною царскаго брака, добровольно отдала себя грехам, поработилась врагу жизни.
   Что скажешь Судии в тот страшный и трепетный день?! — Прииди же в себя, пока есть еще время. Пока ты еще госпожа помыслов, пока еще в действии ум твой, и тело в движении, пока еще благодать может касаться сердца твоего, и ты можешь излить очистительныя слезы, — возстань мужественно против страстей и, с Божиею помощию, доблестно сразись с Голиафом.
   Спеши, и не дай предупредить тебя какому-либо разбойнику, или предвосхитить вход какой-либо блуднице, или заградить дверь кому-либо из восхищающих Царствие Божие силою.Спеши; ибо, когда кончится ристалище, неуместно уже искать состязаний; когда прекратится торг, неуместно искать купли, и когда запечатлеются дела, неуместно искать деятельности.
   Пока есть время, спеши вступить в брань, чтоб, преодолев врагов, явиться достойною принять венцы.---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
49. Блаженство помилования
   (4, 285).
   Блажен, кого по любви Своей вразумляешь Ты, Господи; потому что не отвращаешься от тех, кого любишь. Не отвратись и от меня, Господи, чтоб не погубил меня лукавый.
   По благости Твоей пощади меня, немощнаго, и удостой меня прощения многих грехов моих, чтобы со всеми блаугодившими Тебе, прославил и я благость Твою.
   Пощади, Господи, по благости Твоей, и помилуй всех нас, отринутых правдою Твоею за то, что не соблюдали слова Твоего, соблюдя которое, получили бы спасение.
   И я отвержен со всеми такими, даже более всех их. Итак, соделай меня достойным, по благости Твоей, получить прощение грехов, а по силе сего прощения упование спасения.
   С любовию всякий день поучался я слову Твоему. Удостой меня вместе с праведными возглашать и славословие сие: хвала Помиловавшему меня! Слава Простившему мне!
   Тебя благословляет высота, Тебя величает глубина, Тебе поклоняются всяческая; потому что все сотворено Тобою. Все песнословит Тебя, милосердый Господи!-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
50. Упование помилования
   (4, 49).
   Помилуй мя , Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое. Ибо если помилуешь меня, освободив от жалкаго недуга страстей, — если только помилуешь меня, то желаю быть послушным Твоей благости.
   Если сотворишь по множеству благости Твоей, то избавишь меня. Если излиешь на меня благость Свою, то спасусь.
   Уверен я, что сие возможно Тебе. Знаю, что Ты миловал и милуешь всех, обращающихся к Тебе всею крепостию своею.
   Исповедаю, что и я многократно пользовался благодатию Твоею; но после, отринув благодать Твою, грешил, как не грешил никто другой.
   Но Ты, воскрешавший мертвых, возставь и меня, умерщвленнаго грехом. Ты, исцелявший слепых, просвети омраченныя очи сердца моего. Ты, избавивший Адама из уст змиевых, извлеки меня из тины беззаконий моих; потому что и я принадлежу к числу овец Твоих, и по своим хотениям стал пищею львов.
   Грехи сделали меня псом; но, исцеленный благодатию Твоею, буду сыном. Брошен был я, как мертвец; но, если восхощешь, оживлен буду.
   Знаю, что грешил я с ведением; но имею за себя молитвенниками святых Твоих. Знаю, что превосхожу всякую меру грехами своими, но благость Твоя непреодолима.
   Ты, давший преимущество мытарю, дай оное и мне, который (сознаюсь) еще более делал худаго. Ты, Господи, помиловал Закхея, как достойнаго, меня же помилуй и недостойнаго.
   Волком был некогда Павел и гнал овец стада Твоего; по благости же Твоей стал он пастырем, усердно ходившим за овцами.
   Знаю, что по неведению сделал он грех, и как неведавший сподобился отпущения грехов и вящшей благодати. Но Ты, Господи, осудив мой, в ведении учиненный грех, помилуй меня по преизбыточествующей благодати Твоей.

Мои твиты

Tags:

ЕСЕНИН

***

Кто скажет и откроет мне,
Какую тайну в тишине
Хранят растения немые
И где следы творенья рук?
Ужели все дела святые
Ужели всемогущий звук
Живого слова сотворил?

‹1913›

Примечания

«Кто скажет и откроет мне...» (с. 271). — Газ. «Ленинская правда», Чарджоу, 1961, 2 дек. № 144 (в статье В. Белоусова «Ранние стихи Есенина»).

Печатается и датируется по письму к Г. А. Панфилову 1913 г. (РГБ).

Отрывок из стихотворения «Смерть», полный текст которого неизвестен (см. письмо к Г. А. Панфилову и коммент. к нему в 6 т. наст. изд.).

Источник: http://esenin.niv.ru/esenin/text/stihi/raznoe/stih-otryvok-4.htm

СОНЕТ

Надежда! Позолоченный обман!
Отрада нашего существованья,
неясный сон в зеленом одеянье,
неистовых мечтаний ураган!

В живых вливая пагубный дурман,
ты пробуждаешь в немощи желанье,
несчастным ты даруешь обещанье,
а тем, кто счастлив, - счастья талисман.

Все ловят тень твою, алкая света,
и всем в зеленых видится очках
мир, разукрашенный воображеньем...

Моя ж душа лишь разумом согрета,
и я свои глаза держу в руках,
испытывая взгляд прикосновеньем.

***

РЕДОНДИЛЬИ

РЕДОНДИЛЬИ,
которые содержат рассуждения о безрассудствах
любви

Любовной мукой я полна,
ее всем сердцем ощущаю,
но только одного не знаю,
откуда родилась она.

Теряя волю и сознанье,
стремлюсь к химере роковой,
как вдруг сменяется тоской
неукротимое желанье.

И слезы горькие я лью,
свою оплакивая участь,
безмерной нежностью измучась,
не разгадав печаль свою.

Терзаемая гнетом страсти,
я в нетерпении дрожу,
но сразу руку отвожу,
как только прикасаюсь к счастью.

Ведь если и блеснет оно
среди бесплодного томленья,
его иссушит подозренье
и страх погубит все равно.

А если радости живучей
все ж превозмочь удастся страх,
ее тотчас развеет в прах
слепой и равнодушный случай.

Блаженство болью мне грозит
в моем ревнивом спасенье,
и мне явить пренебреженье
сама любовь порой велит.

Я все перенести готова,
в страданье силу нахожу,
но в исступленье прихожу
от незначительного слова.

Неся обиды мнимой бремя,
в ничтожной просьбе отказать
могу тому, кому отдать
могла бы жизнь в любое время.

Злым раздражением киплю,
противоречьями томима,
я с ним до боли нетерпима,
и все я для него стерплю.

Живу сама с собою в споре:
я для него предать мечту
за счастье высшее почту,
а с ним и счастье хуже горя.

Тревоге горестной моей
ищу я тщетно оправданье:
рождает ложь непониманья
из капли океан страстей.

И в беспросветный миг крушенья
с печалью вижу я одно:
что было вовсе лишено
фундамента сооруженье.

Владеет скорбь моей душой,
и я себе твержу упрямо,
что в целом мире нет бальзама,
дабы унять мой гнев слепой.

Но загляни в ее глубины, -
чем так душа оскорблена?
Как малое дитя, она
всего боится без причины.

Мне зла не разорвать оков,
хотя ошибку вижу ясно,
и боль тем более ужасна,
что больно из-за пустяков.

Душа пылает жаждой мщенья, -
когда ж она отомщена,
то мстит самой себе она,
в раскаянье прося прощенья.

Стремясь гордыню утолить,
вновь заблуждаюсь я глубоко:
я думаю, что я жестока,
а нежность не умею скрыть.

Во власти тщетного упорства
насмешливо кривится рот,
но и улыбка устает
от бесполезного притворства.

Вину, приснившуюся мне,
ему вменяю в преступленье,
и нахожу я извиненье
его действительной вине.

В своем отчаянном смятенье
добра и зла душа бежит:
любовь меня не защитит,
и не убьет пренебреженье.

Хочу рассеять я туман
мной завладевшего безумья,
но вижу в горестном раздумье,
что стал мне мил самообман.

Покоя от обид не знаю
ни наяву я, ни во сне...
Ужель никто не скажет мне,
что без причины я страдаю?

Но коль я обвиню во всем
любовь - в пылу ожесточенья, -
тот, кто поддержит обвиненье,
заклятым станет мне врагом.

Едва поможет довод ловкий
мне подружиться с правотой,
как совесть тут же скажет: "Стой!" -
и заклеймит мои уловки.

Нет, мне блаженства не вкусить!
Среди душевного ненастья
готова я проклясть за счастье
и за презрение - простить.

Мой разум ослабел от горя,
на мне безумия печать,
и не велит мне продолжать
рассудок мой, с безумьем споря.

Любовь отчаяньем гублю,
сама себя не понимаю...
Лишь тот поймет, как я страдаю,
кто так любил, как я люблю.

***

РЕДОНДИЛЬИ,
в которых говорится о том, что красота, преследуемая
докучной любовью, может избавиться от нее
с помощью откровенности столь учтивой, что даже
выказанное пренебрежение не будет оскорбительно
для влюбленного

Причуды сердца столь неясны,
что мне сомнений не избыть:
я не могу вас полюбить,
вы разлюбить меня не властны.

Каков бы ни был выбор мой,
не может быть он справедливым:
чтоб стал один из нас счастливым,
несчастным должен стать другой.

Ужель в любовном этом споре
мне к вашим снизойти мольбам?
Ведь если я вам счастье дам,
что дам себе я? Только горе.

И не грешно ли говорить,
что я должна, скрепясь душою,
для вас пожертвовать собою,
чтоб вам блаженство подарить?

Но совесть, что б я ни твердила,
была бы нечиста моя,
когда бы за любовь вам я
лишь ненавистью отплатила.

Зачем мне быть жестокой к вам?
Зачем так больно вас обижу?
Коль за любовь возненавижу,
то чем за ненависть воздам?

Я день и ночь в одной заботе:
не знаю, как мне с вами быть?
Мне хуже смерти вас любить,
а не любить вас - вы умрете.

Должна я средство отыскать,
чтоб свято соблюсти условье:
не убивать вас нелюбовью,
но и любовью не спасать.

К чему вам попусту томиться,
оплакивая жребий свой?
На середине золотой
мы с вами можем помириться.

К чему мою жестокость клясть?
Когда б надежда вам не мнилась,
вас не терзала бы немилость,
меня - непрошеная страсть.

Отрекшись от надежд на счастье,
тем отведете вы беду:
я жертвой страсти не паду
и не умрете вы от страсти.

Я о согласье вас молю,
и да послужит в утешенье
вам - то, что нет во мне презренья,
мне - то, что я вас не люблю.

Легко поладить бы могли мы,
от распри тягостной устав,
когда б, возлюбленной не став,
для вас осталась я любимой.

И тем бы от обоих нас
вы благодарность заслужили:
за то, что вы меня любили,
а я не полюбила вас.

И пусть достичь ни вы, ни я
не сможем вожделенной цели,
но оба мы играть умели,
и доказательство - ничья.

***

РЕДОНДИЛЬИ,
в которых содержится ответ на суждение,
что женщин делает прекрасными любовь

Со мною, Сильвио, напрасно
ты споришь, - уж таков закон:
о красоте тот, кто влюблен,
судить не может беспристрастно.

И хоть считают, что должна
быть красота залогом счастья, -
себялюбивое бесстрастье
в себе, увы, таит она.

Гордясь собой, как божьим даром,
она в гордыне мнит своей
себя свободной от страстей
и неподвластной низким чарам.

И все ж спастись от клеветы
или избегнуть униженья
едва ли без шипов презренья
смогла бы роза красоты.

Но если красоте доныне
любовь выносит приговор,
то из-за яблока раздор
не зря затеяли богини.

И потому ты прав вдвойне,
мне присудив дар справедливый:
ведь стала я тогда красивой,
когда любовь пришла ко мне.

Спор, для богинь неразрешимый,
мой без труда решил успех:
я для тебя красивей всех
и нет другой - такой любимой.

И коль любовь для красоты
необходимое условье,
то я в долгу перед любовью,
которую внушил мне ты.

Я стала от любви красивой,
в твою поверив правоту:
ты подарил мне красоту,
любовью наградив счастливой.

И счастлива тебе я вновь
все возвратить без промедленья:
и красоту - твое творенье,
и плату за нее - любовь.

***

РЕДОНДИЛЬИ
против несправедливости мужчин в их суждениях
о женщинах

О, как вы к женщинам жестоки
за их приверженность к грехам!..
Но неужель не ясно вам,
откуда женские пороки?

Из женщин - символ суеты
не ваше ль делает искусство?
Но, разбудив в них злые чувства,
вы требуете доброты.

В ход средство пустите любое,
и ваше рвенье победит, -
но тут вы сделаете вид,
что крепость вам сдалась без боя.

Вы собственных страстей своих
пугаетесь, как свиста плети...
Вы сказки любите, как дети,
как дети, вы боитесь их.

Нужна вам в женщине любимой
(таков уж ваш мужской девиз)
смесь восхитительной Таис
с Лукрецией непогрешимой.

Ваш нрав для вас - источник мук:
как вам бывает неприятен
на зеркале вид грязных пятен
от ваших же нечистых рук!

И страсти и пренебреженья
равно вы признаете власть:
презренье вам внушает страсть,
а страсть внушает вам презренье.

Честь женщины вам не важна;
вы мерите мужскою меркой:
строга - зовете лицемеркой
и ветреной - когда нежна.

И судите напропалую
нас всех за всякую вину:
за бессердечие - одну,
за легкомыслие - другую.

Но где же та, что вас пленит,
затеяв с вами бой по праву,
коль вам суровость не по нраву,
а легкомыслие претит?

Меж вашей пылкостью и скукой
лишь та уверенно пройдет,
в ком нет любви, но есть расчет
в союзе с Евиной наукой.

А тем, кто любит вас, увы,
любовь всегда ломает крылья...
Над их душой свершив насилье,
от них прощенья ждете вы.

Но кто достойней осужденья
в бесплодно-горестной борьбе:
та, что доверилась мольбе,
иль тот, кто расточал моленья?

И кто познает горший стыд
(пусть даже оба виноваты):
та, что грешит и ждет расплаты,
иль тот, кто платит и грешит?

Вы не ищите оправданья
своей вины в устах молвы:
такими сделали нас вы -
любите ж ваших рук созданье.

Коль мните вы, что ни одна
не устоит пред вашим взором,
зачем клеймите вы позором
ту, что без меры влюблена?

Но пусть в союзе с вами плоть,
тщета мирская, силы ада -
в самой любви для вас преграда,
и вам любви не побороть!

***

РОМАНСЫ

РОМАНС,
в котором осуждается чрезмерная ученость,
почитаемая бесполезной и даже пагубной для жизни

О, притворись, мой ум печальный,
что счастлива судьба моя,
вдруг я на миг поверю в счастье,
хоть знаю, что несчастна я.

Но, верно, правы те, кто видит
в самом сознанье корень бед...
Так сделай же меня счастливой -
внуши мне, что несчастья нет!

И пусть на миг успокоенье
я в мысли радостной найду,
и хоть на миг с усталым сердцем
рассудок будет мой в ладу...

Увы, на свете столько мнений -
двух сходных не найдешь меж них:
и мир кому-то мнится светлым,
и он же - черен для других.

И то, что одному на зависть,
другому скоро надоест;
и для кого-то жизнь - как праздник,
а для кого-то - тяжкий крест.

Кто дни влачит в печали томной,
веселье тот сочтет за грех,
а весельчак при виде скорби
едва удерживает смех.

Еще философы Эллады
бесплодно спорили о том,
что ждет нас в этом мире: радость
или страданье ждет нас в нем?

Кто прав из них? Какой философ?
Нам неизвестно до сих пор,
и, как и прежде, смех и слезы
ведут между собою спор.

И разделенный на две части
мир и поныне так живет:
удачливый фортуну славит,
а неудачливый - клянет.

И если в скорби превеликой
один глядит на мир с тоской,
то снисходительной улыбкой
ему ответствует другой.

Обосновать свое сужденье
вам каждый сможет без труда:
есть уйма способов на свете
обосновать и "нет" и "да".

Всяк судит по своим законам,
а их ему диктует нрав:
вот почему сей спор не кончен -
все правы и никто не прав.

Ужель ты мнишь, мой ум унылый,
что божья милость призвала
тебя решить неразрешимый
и вечный спор добра и зла?

Зачем играешь против воли
ты столь безжалостную роль
и между радостью и болью
упрямо выбираешь боль?

Ты мне принадлежишь, мой разум,
так отчего же, день за днем,
ты столь невосприимчив к благу,
столь беззащитен перед злом?

Холодной сталью мысль искрится,
и двойственна судьба ее:
эфес нам служит для защиты
и смерть несет нам острие.

Но коль в опаснейшей дуэли
скрестились острые клинки,
ужели шпаге быть в ответе
за смертоносный взмах руки?

Ужели нам дано познанье
лишь для пустой игры ума
и к мудрости не приобщат нас
людской учености тома?

Ждать день за днем страданий новых,
терзаться от дурных примет -
увы, все это лишь умножит
число неотвратимых бед.

И в сих терзаниях напрасных
что угнетает нас сильней -
сама грядущая опасность
иль страхи, связанные с ней?

О, сколь блаженна неученость
всех тех, кто, не вкусив наук,
в своем невежестве находит
единственный источник мук!

Взлетает разум ввысь, но тянет
его к земле извечный страх...
И топит разочарованье
огонь познания в слезах.

Для непорочных душ познанье -
как сильнодействующий яд;
увы, чем больше люди знают,
тем больше знать они хотят.

И если не остановить их,
то в одержимости своей
под натиском все новых истин
они забудут суть вещей.

Так, если в ненасытном росте
деревьям не чинить преград,
то разрастется и заглохнет,
не дав плодов, плодовый сад.

И ежели в открытом море
руля лишится утлый челн,
найдет он рано или поздно
свою погибель в бездне волн.

Что толку, что поля оденет
в зеленое убранство май?
Увы, не всякое цветенье
приносит добрый урожай.

И нужно ль разуму трудиться,
рождая новых мыслей рой,
коль множество из них, родившись,
и дня не проживут порой?

А те, что выживут, - калеки
(столь разума напрасен труд),-
ведь мысли, чем они увечней,
тем долее они живут.

Наш разум - словно пламень злобный:
когда добычей распален,
тем яростней ее он гложет,
чем ярче кажется нам он.

Нам больше неподвластен разум -
сеньору изменил вассал:
его он тем оружьем ранит,
которым прежде защищал.

Сколь разума проклятье тяжко,
сколь непосильно бремя дум...
Но дал нам бог сие занятье,
чтобы наставить нас на ум.

К чему в безумном честолюбье
мы предков превзойти хотим?
Живут, увы, так мало люди -
зачем же знать так много им?

Ах, если б в школах обучали
тому, как в счастье жизнь прожить,
как позабыть свою печаль нам,
как о страданьях позабыть!..

В своем неведенье блаженном
сколь счастливо бы каждый жил,
смеясь без тени спасенья
над предсказаньями светил.

В плену у первозданной лени
усни, мой ум, и мне верни
убитые на размышленья,
у жизни отнятые дни.

***

РОМАНС,
в котором с изысканностью и чистосердечием
объясняется природа ревности и доказывается, что
ее тревоги являются единственным свидетельством
любви, в чем автор противоречит мнению дона
Хосе Монторо, одного из славнейших поэтов
нашего века

Различные рождает чувства
любовь. Их, как своих детей,
она растит. И, вырастая,
они приносят славу ей.

Вот так однажды дочку-ревность
любовь произвела на свет;
с тех пор мы в ревности находим
любви законченный портрет.

Любви без ревности не видел
никто, нигде и никогда:
возможен ли огонь без дыма
или без сырости вода?

Хоть говорят, что злую ревность
вне брака родила любовь,
она - дитя любви по праву,
от плоти плоть, от крови кровь.

Как полновесность для монеты,
как для сокровища - цена,
наидостойнейший свидетель
для истинной любви она.

Легко смешать любовь и нежность,
но нежность - только казначей:
платить по векселям любовным
любовь предоставляет ей.

Когда простое состраданье
в нас пробуждает чья-то боль,
как часто мы ему упрямо
любви навязываем роль!

Как часто чье-то любопытство
пустого ради хвастовства,
прикинувшись любовью пылкой,
берет себе ее права.

Как часто чье-то острословье,
свой пошлый дар ценя весьма,
любовной страстью почитает
потуги праздного ума.

Увы, в любовном лицемерье
искусней всех бывает тот,
в ком жажда выгоды сильнее
и у кого точней расчет.

Одной лишь ревности неведом
притворства лицемерный труд:
она - безумна, а безумцы
в своем безумии не лгут.

Уж ей-то не до красноречья,
не до ораторских потуг:
она кричит, как роженица,
бесстыдных не скрывая мук.

Как ей в притворстве быть искусной,
коль разума ей не дано?
Но чем страданье непритворней,
тем благороднее оно.

Кто сам себя щадит так мало -
уж, верно, в том неправды нет:
все лгут, но лишь себе на пользу,
никто не лжет себе во вред.

Коль на себя в припадке руки
готов безумец наложить,
то вряд ли кто-нибудь посмеет
его в притворстве обвинить.

И правоту моих суждений
вам подтвердят без лишних слов
примеры, коими богаты
архивы прожитых веков.

Лгала Миносу Пасифая,
Дидону обманул Эней,
дурачила Венера Марса,
и Ариадне лгал Тесей.

Убит был Нин Семирамидой,
Медею оскорбил Ясон,
Юдифь убила Олоферна,
Далилой предан был Самсон.

Был Урия на смерть отправлен
Вирсавией когда-то встарь,
и обесчещен был Еленой
супруг ее, спартанский царь.

Они и многие другие
в любовь играли, не любя, -
но кто без ревности ревнивцем
изобразить бы мог себя?

Любовь сродни хамелеону,
как он, изменчива она...
А ревность не меняет цвета,
она всегда черным-черна.

Но нрава сумасбродной дочки
любовь страшится не шутя:
не хочет по ее законам
жить незаконное дитя.

В любви порой обманет клятва,
и лживым может быть обет;
одна лишь ревность скажет правду,
любовь ли это или нет.

Близки, как следствие с причиной,
между собою дочь и мать:
коль ты ревнуешь, значит - любишь,
а любишь - станешь ревновать.

Для жертв любовной лихорадки
естественен ревнивый бред;
безумен он и выдать может
любви заветнейший секрет.

Лишь кто не любит - не ревнуя,
хранить способен до конца
в своем безлюбом хладнокровье
благоразумие глупца.

В незыблемость любовной страсти
уверовать способен он:
увы, наполненный собою,
он в одного себя влюблен.

Порой бывает ревность грубой,
и в состоянии она
любовь обидеть подозреньем,
не зная, в чем ее вина.

И все ж для ревности случаен
подобной грубости недуг:
нас подозреньями измучив,
о них она забудет вдруг.

Две стороны одной медали -
любовь и ревность. Коль вкусить
хотим любви мы нежность, нужно
нам грубость ревности простить.

Но все ж не следует, - и это
я повторить готова вновь, -
чтоб оскорбляло подозренье
не согрешившую любовь.

Чем больше ревности страшимся,
тем больше ревность мучит нас:
тот, кто живет под страхом смерти,
тот умирает сотни раз.

Но страх, что кто-то восхитится
любимой, посланной тебе,
и на твое польстится счастье,
завидуя твоей судьбе, -

он не обиден для любимой.
Ей опасения твои
откроют, что она достойна
быть средоточием любви.

И как мы страх свой ни скрываем,
мы не свободны от него:
любовь всегда всего боится,
ее пугливо существо.

Кто окрестит тревоги эти
ребячеством - тот клеветник:
его же сердце отречется
от слов, что произнес язык.

И тем, кто любит, тем известно,
что, если кто-нибудь другой
наш выбор одобряет пылко,
теряем тотчас мы покой.

А ежели кому-то лестны
друзей восторги, он - глупец:
хотя льстецы везде опасны,
в любви всего опасней льстец.

И здесь для нас быть может лестной
лишь чуткость разума, чья власть
на грани должного почтенья
удержит пагубную страсть.

Но в ком достанет сил, чтоб воля
со страстью справиться могла?
Себя в узде держать так трудно,
коль страсть закусит удила.

А если даже страсть чужую
удержит разума узда,
как убедить мою тревогу,
что больше не грозит беда?

И хоть рассудком заподозрить
я не осмелюсь никого, -
но сердце все равно в тревоге,
не успокоить мне его.

Коль нажил ты врагов, не спится
тебе спокойно по ночам,
но сна лишится тот навеки,
кто их выдумывает сам.

Коль некто у чужой границы
расположился на ночлег,
то, верно, вражеской добычей
стать хочет этот человек.

И пусть мишень недостижима,
но если нет стрелкам числа,
кто присягнет, что не добьется
удачи хоть одна стрела?

Когда бы кто-то в чем-то малом
соперничать со мною стал,
и то б его существованье
меня пронзило, как кинжал.

Какая ж мне грозит кончина,
коль станет на моем пути
соперник, что меня задумал
в моем же счастье превзойти,

он, кто чужого жаждет блага,
кому все средства хороши,
кто быть хозяином желает
на празднестве моей души,

кто мнит, что лишь в моем паденье
его таится торжество,
кто хочет приобщиться к славе
ценой бесславья моего,

кто хочет, чтоб его любовью
была моя побеждена,
дабы душа моя навеки
от скорби сделалась больна?

Коль чье-то сердце не знавало
столь страшной скорби никогда, -
бесчувственность такого сердца
сродни бесчувственности льда.

И пусть доверчивость похвальна,
знать чувство меры должно ей:
в любви опасно быть ревнивым,
но легковерным быть - страшней.

Лишь сердцу чуткому понятно
любовной скорби естество:
в том, кто влюблен, ее рождает
не разум, а любовь его.

И сущность скорби сей являют
та неуверенность в себе,
тот вечный страх, что вдруг погибнет
моя любовь с чужой в борьбе,

страх, что мой вечный страх рассердит
судьбу и, гнева не тая,
она лишит меня блаженства,
которого не стою я.

Он, этот страх, сердцам влюбленным,
как украшению эмаль,
лишь прибавляет благородства,
будя в них светлую печаль.

И пусть он душу нам терзает,
и пусть его нам не избыть:
лишь тот достоин быть любимым,
кто не надеется им быть.

И пусть порой упрям ревнивец,
и безрассуден, и жесток,
все ж ревность для любви - экзамен,
и, значит, ревность - не порок.

И хоть любовь твердит, что ревность
ей много нанесла обид,
но все же выходки ревнивцев
она для виду лишь бранит.

Коль ревность действует во славу
разгневанного божества,
оно ей многое прощает,
пусть даже ревность не права.

И тот, кто сетует, что ревность
с него, мол, не спускает глаз, -
тот просто хвалится любовью
и хочет зависть вызвать в нас.

Влекут бок о бок колесницу
самодержавной красоты
и тот, кто ревностью томится,
и тот, чьи не сбылись мечты.

Мы в жертву красоте приносим
сердца, изнывшие от мук, -
увы, не примет меньшей жертвы
она от преданных ей слуг.

О просвещеннейший Монторо,
великой мудрости пример,
кому не по душе Вергилий,
кому не угодил Гомер!

Любовь и ревность неразлучны,
но их твой ум разъединил
(что никому не удавалось,
лишь у тебя достало сил).

Но силы тратил ты напрасно:
сознайся, что, когда ты всех
мнил убедить в невероятном,
ты сам не верил в свой успех.

Ты уподобился софистам,
готовым спорить целый век,
что белый снег, как уголь, черен,
а черный уголь бел, как снег.

Пусть в хитроумных рассужденьях
твой ум надменный изощрен,
все ж в лабиринте доказательств,
я вижу, заблудился он.

Недоказуемого жаждет
твой дерзкий разум все равно:
ведь все, что доказать возможно,
уже доказано давно.

Едва на некое сужденье
легло клеймо неправоты,
тотчас по-рыцарски на помощь
спешишь к беспомощному ты.

Защиту беззащитных мнений
тебе препоручила честь, -
и мне с тобою спорить трудно,
хоть много возражений есть.

И если я с тобою спорю,
то это только потому,
что так, увы, повелевает
твой разум моему уму.

Я признаюсь, что с большим пылом
мой разум следом за тобой
пустился бы непроторенной,
никем не хоженной стезей.

Но поднялся твой смелый разум
ввысь на такую крутизну,
что за тобой вослед отправить ∙
свой робкий ум я не рискну.

Я знаю, не со зла, Монторо,
твой разум, распластав крыла,
с вершины ринулся на ревность,
в ней видя воплощенье зла.

О ревности ты судишь строго:
но я, сама ее познав,
могу судить о ней по праву,
и я скажу, что ты не прав.

Все ж пальму первенства вручаю
тебе за ум я и талант:
ты с делом справился не хуже,
чем с тяжестью небес Атлант.

И коль окажет мир доверье
твоим пророческим словам, -
навек от ревности избавясь,
тебе воздвигнут люди храм.

И меж невольников влюбленных
все станут счастливы, едва
их всех из клетки золоченой
освободят твои слова.

Тогда исчезнут подозренья,
рассеется нелепый страх,
и канет в вечность недоверье,
а ревность превратится в прах,

и все вдруг обернется благом, -
что хочешь, то и выбирай:
успех, удачу, радость, счастье -
и на земле настанет рай.

И будет род людской обязан
отваге твоих мудрых слов
желаннейшим освобожденьем
от нестерпимейших оков.

И все ж мой долг перед тобою
совсем иной, чем долг других,
ведь без твоих стихов, Монторо,
не родилось бы и моих.

Но будут люди иль не будут
в грядущих ревновать веках, -
наш спор о ревности закончит
другой поэт в других стихах.

Хуана Инес де ла Крус




Перевод с испанского И. Чежеговой.

ПОСВЯЩЕНИЕ

* * *

Читатель мой, мои стихи
столь далеки от идеала...
Одно достоинство у них -
что я сама ценю их мало.

Я не хочу их ни бранить,
ни проявлять к ним снисхожденья,
дабы никто не возомнил,
что я им придаю значенье.

Не почитателя я тщусь
найти в тебе, мой добрый гений,
но беспристрастного судью
моих бесхитростных творений.

В сужденьях независим ты,
судью честней найду едва ли, -
суди ж меня - мои стихи
меня навек с тобой связали.

Суди. На свете ничего
нет выше разума от века.
Не посягает даже бог
на разуменье человека.

Любой твой приговор приму,
суди меня как можно строже:
коль нелицеприятен суд -
чем он суровей, тем дороже.

Придворной Музе угодить
ты сможешь при одном условье:
злословьем в меру поперчив,
ей кушанье из славословья.

А я равно твоя слуга,
придусь иль нет тебе по нраву:
придусь - так не жалей похвал,
а нет - брани меня по праву.

Могла бы про свои стихи
сказать себе я в оправданье,
что переписывают их
подчас без должного вниманья,

что неразборчива рука
у переписчика иного, -
а если буква неверна,
то сразу умирает слово,

что я сама порой спешу,
жалея на отделку время,
что слишком краток мой досуг,
обязанностей тяжко бремя,

что нездоровье подвело,
что я в заботах с головою,
что и сейчас мое перо
спешит, пришпоренное мною.

В моих словах, надеюсь я,
ты не усмотришь доказательств
того, что я в своих грехах
виню стеченье обстоятельств.

Своим стихам, читатель мой,
поверь, сама я знаю цену;
но твой мне важен приговор, -
стихи выходят на арену...

Тебе на суд их отдаю:
хвали, брани их с миной строгой,
и пусть стихи мои идут
им предназначенной дорогой.

Но помни, что в твоих руках
всего лишь проба, и покуда
ты не распробуешь куска,
не торопись порочить блюдо.

***

СОНЕТЫ

СОНЕТ,
в котором поэтесса опровергает восхваления,
расточаемые ее портрету пристрастной лестью

Портрет мой не хвали - он непохож:
здесь чванного искусства ухищренья
и красок хитроумное сплетенье
глазам внушают вкрадчивую ложь.

Не льсти мне, лесть, ведь все равно ты лжешь:
неумолимо времени теченье,
непобедимы старость и забвенье,
от них, как ни надейся, не уйдешь.

И твоему усердью я не рада:
ты - слабый ветер в мертвых парусах,
от рока ненадежная ограда,

блуждающее в немощных мечтах
желание. И беспристрастье взгляда
здесь обнаружит призрак, тленье, прах.

***

СОНЕТ,
котором смерти отдается предпочтение перед
старостью

Великолепья пышного полна,
о роза, ты - источник восхищенья!
Была природой при своем рожденье
ты в пурпур и кармин облачена.

Так радуйся, пока тебе дана,
увы, недолгая пора цветенья;
пусть завтра смерть придет, но наслажденья,
что ты вкусишь, не отберет она.

Она сорвет тебя рукой бесстрастной,
но мнить себя должна счастливой ты,
что умираешь юной и прекрасной.

Чем видеть, как прелестные черты
уродуются старостью ужасной, -
уж лучше смерть в расцвете красоты.

***

СОНЕТ,
в котором осуждается мирская суетность
и оправдывается приверженность Музам

Зачем, о свет, меня терзаешь ты?
Ужель обидно так мое стремленье
возвысить красотой свои сужденья,
сужденьем не унизив красоты?

Мне чужды о сокровищах мечты,
ищу лишь для ума обогащенья:
опасны о богатстве размышленья -
они доводят ум до нищеты.

Гляжу с непреходящею тоскою
на ставшую добычей красоту,
на алчность, что кладет конец покою...

Что до меня, я лучше предпочту
навек проститься с радостью мирскою,
чем жизнью мнить мирскую суету.

***

СОНЕТ,
который утешает ревнивца, доказывая
неизбежность любовного непостоянства

Любовь приходит, унося покой, -
с бессонницей, горячкой и томленьем,
растет с тревогами и подозреньем,
питается слезами и мольбой.

Потом она ведет неравный бой
с уловками, обманом, охлажденьем,
потом даст ревность волю оскорбленьям,
и жар любви угаснет сам собой.

Любви закономерность такова.
Угаснувшие чувства не воспрянут.
И мнить меня неверной - есть ли прок?

Ведь скорбь твоя, поверь мне, не права,
и вовсе ты любовью не обманут,
а просто срок любви уже истек.

***

СОНЕТ,
в котором доказывается, что разлука - большее
зло, нежели ревность

Один влюбленный - здесь, вдали - другой,
и каждого из них судьба злосчастна:
в одном бушует ревность - и напрасно,
другой утратил неспроста покой.

Но гнев ревнивец сдерживает свой,
на поворот судьбы надеясь страстно,
и шлет изгнанник пени ежечасно,
увы, исход предвидя роковой.

Хоть ревность тоже муками чревата,
но смотришь - то в отчаянье она,
то сызнова надеждами богата.

В разлуке же душа их лишена:
разлука ведь сама почти утрата,
в ней горшая из мук заключена.

***

СОНЕТ,
в котором доказывается, что любви приличествует
здравомыслие и сообразность

Служить для всех предметом поклоненья -
мечтают все красавицы о том:
алтарь перестает быть алтарем,
коль иссякают жертвоприношенья.

Бледнеет красота, коль восхищенье
она зажжет лишь в ком-нибудь одном:
ведь чтобы красоте стать божеством,
нужны ей многих страстные моленья.

Меня ж толпа поклонников страшит,
и мне милее в чувствах соразмерность:
пусть тот, один, меня боготворит,

кому нужны моя любовь и верность.
Любовь - как соль, и ей всегда вредит
как недостаточность, так и чрезмерность.

***

СОНЕТ,
в котором говорится о том, что следует отличать
забвение от пренебрежения

Зачем ты лжешь, что мною ты забыт?
Когда бы вправду я тебя забыла,
то в памяти моей бы место было,
где ты, пусть позабытый мной, укрыт.

Но я - и память это подтвердит -
к тебе ни разу мысль не обратила,
мне даже и на ум не приходило,
что стану я источником обид.

Твое понятно было б обвиненье,
когда б ты был любим иль хоть питал
надежду на мое благоволенье.

Но сей победы ты не одержал.
Пойми: тебя не помнить - не забвенье,
скорей уж это памяти провал.

***

СОНЕТ,
который тщится умерить ревнивую скорбь
доводами рассудка

Ужель, скажи, над разумом твоим
победу злая ревность одержала?
И от ее отравленного жала
ты тягостным безумьем одержим?

Ужель конец любви столь нестерпим,
что ты возненавидел и начало?
Но вспомни - ведь любовь не обещала
тебе, что вечно будешь ты любим.

Все скоропреходяще. И в бесстрастье
жестоком все уносит жизни бег...
Остановить его - не в нашей власти.

Но, заблуждаясь горько, человек
не верит в то, что и любовь и счастье
даются лишь на время, не навек.

***

СОНЕТ,
в котором любовь ищет защиты от любовных мук

Ни разлюбить не в силах, ни простить,
не в силах ни уйти я, ни остаться;
есть множество причин, чтоб нам расстаться,
одна причина есть, чтоб вместе быть.

Ты боль мою не хочешь облегчить, -
и сердцу прикажу я разорваться:
наполовину ненависти сдаться,
наполовину продолжать любить.

Больной любви в тебе лишь исцеленье:
так не давай же воли злым укорам,
и так уж сердце рвется пополам...

Поверь, твои упреки, подозренья
любви послужат смертным приговором,
и ненависти сердце я отдам.

***

СОНЕТ,
в котором содержатся рассуждения
о прихотях любви

Его люблю я, но не любит он,
безмерна скорбь моя, мне жизнь постыла;
а тот, кого презреньем я дарила,
увы, в меня без памяти влюблен.

Сносить любимого надменный тон,
быть может, сил бы у меня хватило,
но день и ночь в моих ушах уныло
звучит немилого докучный стон.

Его влюбленность я ценю так мало:
ведь я другого о любви молю,
но для него любимой я не стала...

Двух безответных чувств я муки длю:
я от любви немилого устала,
от нелюбви любимого скорблю.

***

СОНЕТ,
продолжающий рассуждения о прихотях любви

Меня не любит тот, кого люблю,
я не люблю того, кем я любима;
к слезам немилого неумолима,
сама перед любимым слезы лью.

Хулящему меня любовь сулю,
хулю того, кем я боготворима,
смеясь над нелюбимым нестерпимо,
насмешки от любимого терплю.

Любя и не любя, я оскорбляю
всегда невольно одного из двух;
сама, любя и не любя, страдаю.
Пытают оба мой смятенный дух:

один - меня мольбами оглушая,
другой - к моим мольбам оставшись глух.

***

СОНЕТ,
который продолжает рассуждения о том же
предмете, отдавая предпочтение разуму
перед склонностью

В предателе - влюбленного ищу,
кто предан мной - ко мне пылает страстью,
над любящим своей я тешусь властью,
а перед разлюбившим трепещу.

Убита нелюбовью - не ропщу,
устав искать в жестокости участья;
тому ж, кто дал бы мне любовь и счастье,
за смерть от нелюбви я смертью мщу.

Увы, не может мил мне стать немилый,
а милого нет силы разлюбить.
И счастья нет в моей судьбе унылой...

Но если выбирать, - так чем служить
для милого добычею постылой,
немилому наградой лучше быть.

***

СОНЕТ,
в котором ревнивое подозрение утишается
красноречием слез

Когда вчера с тобой я говорила,
я по холодным видела глазам:
уже не веришь ты моим словам,
ты требуешь, чтоб сердце я открыла.

Любовь свое могущество явила,
свершила чудо, вняв моим мольбам,
и, волю дав спасительным слезам,
измученное сердце обнажила.

Поверь ему, откинь нелепый страх...
Прочь, ревность! Прочь, больное подозренье!
Ужель, любимый, ты в моих слезах

не слышишь сердца моего биенье:
к тебе взывает сердце о прощенье,
сочась слезами у тебя в руках.

***

СОНЕТ,
в котором говорится о муках любви, несравнимых,
однако, с достоинствами того, кто их причиняет

Ты видишь - в рабство я обращена
любовью, и свое существованье
влачить в цепях любви, без обещанья
свободы, я навек осуждена.

Ты видишь - скорбью и тоской полна
моя душа под пытками страданья,
но, корчась на костре, мнит наказанье
чрезмерно мягким для себя она.

Ты видишь - разум от любви теряю
и горько проклинаю свой недуг.
Ты видишь - кровью путь свой окропляю

среди руин обмана и разлук...
Ты видишь? Но тебя я уверяю,
что стоит большего источник мук.

***

СОНЕТ,
в котором доказывается, что любовь к недостойному
должна быть искуплена чистосердечным раскаянием

Терзает стыд меня, как едкий дым:
моя любовь, что впала в заблужденье,
открыла мне, сколь тяжко прегрешенье
и сколь желанья пыл неодолим.

Не смею верить я глазам своим,
мню горечь истины обманом зренья:
в какое ввергнута я униженье!
За что? За то, что мною ты любим.

Пройдя сквозь все любовные мытарства,
хочу любовь забыть навеки я.
Дает мне разум верное лекарство:

во всем открыться, правды не тая.
Мою ошибку и твое коварство
искупит только исповедь моя.

***

СОНЕТ,
в котором говорится, что того, кто недостоин любви,
не следует ненавидеть, ибо ненависть, как и
любовь, удерживает его слишком близко от сердца

Зачем тебя, мой недруг, все сильней
и ненавижу я и проклинаю:
я кровью скорпиона меч пятнаю,
кто топчет грязь, сам пачкается в ней.

Твоя любовь была, увы, страшней,
чем смертоносный яд - я умираю...
Столь низок и коварен ты, что знаю:
не стоишь ненависти ты моей.

Себя я ложью пред тобой унижу,
коль скрою, что когда восстановить
хочу былое в памяти, то вижу:

ты ненавистен мне, но, может быть,
то не тебя - себя я ненавижу
за то, что я могла тебя любить.

***

СОНЕТ,
в котором судьба осуждается за двуличие

Какую я обиду нанесла
тебе, судьба? Какое злодеянье
свершила я, коль тяжесть наказанья
все мыслимые грани превзошла?

Столь беспощадна ты ко мне была,
что верю я: ты мне дала сознанье
лишь для того, чтоб я свои страданья
еще острее сознавать могла...

Мне вслух ты не жалела славословья,
под ним хулу и ненависть тая;
от ласк твоих я истекала кровью...

Но, видя, сколь щедра судьба моя
и сколь я взыскана ее любовью,
никто не верил, что несчастна я.

***

СОНЕТ,
в котором доводы рассудка служат утешением
в любовной скорби

Печалью смертною поражена,
любовью ввергнутая в униженье,
я призывала смерть как избавленье,
моля, чтоб не замедлила она.

Всецело в боль свою погружена,
душа вела обидам исчисленье,
столь приумножив их, что для забвенья
мне б тысяча смертей была нужна.

Когда ж от яростного бичеванья
готово было сердце умереть,
истерзанное горечью страданья,

"Ужели смеешь ты себя жалеть, -
спросило вдруг меня мое сознанье, -
кто был в любви счастливее, ответь?"

***

СОНЕТ,
в котором воображение тщится удержать
уходящую любовь

Виденье горького блаженства, стой!
Стой, призрак ускользающего рая,
из-за кого, от счастья умирая,
я в горести путь продолжаю свой.

Как сталь магнитом, нежностью скупой
ты сердце притянул мое, играя...
Зачем, любовь забавой полагая,
меня влюбленной сделал ты рабой!

Но ты, кто стал любви моей тираном,
не торжествуй! И пусть смеешься ты,
что тщетно я ловлю тугим арканом

твои неуловимые черты, -
из рук моих ты вырвался обманом,
но ты навек - в тюрьме моей мечты!

***

СОНЕТ,
в котором лицемерная надежда осуждается
за сокрытую в ней жестокость

Надежды затянувшийся недуг,
моих усталых лет очарованье,
меня всегда на равном расстоянье
ты держишь от блаженства и от мук.

Твоих обманов вековечный круг
весов не допускает колебанья,
чтоб ни отчаянье, ни упованье
одну из чаш не накренило вдруг.

Убийцей названа ты не напрасно,
коль заставляешь душу ежечасно
ты равновесье вечное хранить

меж участью счастливой и несчастной
не для того, чтоб жизнь мне возвратить,
но чтоб мою агонию продлить.

***

СОНЕТ,
в котором содержится суждение о розе
и созданиях, ей подобных

Богиня-роза, ты, что названа
цветов благоуханною царицей,
пред кем заря алеет ученицей
и снежная бледнеет белизна.

Искусством человека рождена,
ты платишь за труды ему сторицей...
И все ж, о роза, колыбель с гробницей
ты сочетать в себе осуждена.

В гордыне мнишь ты, пышно расцветая,
что смерть твоей не тронет красоты...
Но миг - и ты, увядшая, больная,

являешь миру бренности черты...
Нам жизнью праздной внушая, ложь надежд
нас мудрой смертью поучаешь ты.

***

*** Кабрера. Портрет Хуаны Инес де ла Крус, ок. 1750 года.
Хуа́на Ине́с де Асба́хе и Рами́рес де Сантилья́на (исп. Juana Inés de Asbaje y Ramírez de Santillana), более известная как Сестра Хуана Инес де ла Крус (исп. Sor Juana Inés de la Cruz; 12 ноября 1651, Сан-Мигель де Непантла, Мексика — 17 апреля 1695, монастырь Святого Иеронима) — мексиканская поэтесса, монахиня-иеронимитка.

Хуана Инес де Асбахе-и-Рамирес родилась 12 ноября 1651 года неподалеку от Мехико, в деревне Сан-Мигель-де-Непантла. Её родители, как предполагают, не были обвенчаны, и потому Хуана и две её старшие сестры записаны в приходских книгах как «дети Церкви», то есть незаконнорожденные.

К 6 годам она научилась писать, шить и вышивать, что в те времена составляло полное образование женщины. К восьми годам Хуана прочла всю библиотеку деда, включая труды по философии, богословию и медицине.

В 9 лет она рассталась с семьей: мать отправила её в Мехико к дяде и тете, богатым родственникам, вхожим во дворец вице-короля. По счастливой случайности они разглядели в девочке способности, предоставив Хуане возможность учиться. Новый курс самообразования включал литературу, естественные науки, математику, философию, теологию и иностранные языки. Ко всему этому Хуана выросла красавицей: светло-карие широко поставленные глаза, высокий лоб, прямой нос, изящные руки, обаятельная улыбка, живой и дружелюбный характер — все это не могло не привлекать к ней людей.

В 1664 году Хуана была представлена при новом дворе и в кратчайшее время завоевала такую любовь высокой четы, что вице-королева сделала её своей первой фрейлиной. Эту должность она занимала около 5 лет. Тогда же она прославилась написанием стихов на испанском, языке ацтеков, а также на латыни. Писала она и для спектаклей, и для ночных концертов, и для церковных праздников, и для похорон.

Были у Хуаны и недоброжелатели. Однажды кто-то пустил слух, что её знания поверхностны и она умеет лишь внушать, что обладает ими. Для опровержения подобных напраслин вице-король принял решение организовать публичный экзамен, на котором Хуане задавали вопросы по всем отраслям знаний. Но она блестяще справилась с самыми каверзными заданиями.

Что касается личной жизни, то поклонников у Хуаны было множество, и практически все они были серьёзными претендентами на её руку и сердце. Но Хуана отказывала всем соискателям её руки.

В августе 1667 года Хуана сделала первую попытку уйти в монастырь. Но незадолго до этого реформированный устав обители Святого Иосифа ордена Босоногих кармелиток оказался слишком суровым для светской барышни. Она серьёзно заболела и по настоянию врачей покинула обитель спустя три месяца. Тем не менее в феврале 1669 года Хуана вступила в монастырь ордена Святого Иеронима и после короткого послушничества приняла постриг под именем Хуаны Инес де ла Крус.

В 1690 году Хуана написала опровержение на проповедь, составленную монахом-иезуитом Антонио Виэйрой. Совершенно неожиданно её частное письмо было издано. Публикация имела большой успех, однако церковное начальство в Мексике обвинило её в гордыне и пренебрежении монашеской заповедью послушания.


Памятник Хуане де ла Крус в Мадриде, дар мексиканского народа народу Испании
Чтобы восстановить своё доброе имя, сестра Хуана пишет и публикует последнее и, пожалуй, самое известное произведение — «Ответ сестре Филотее», где на примере своей жизни пытается показать, сколь необходимы могут быть для женщины познание и творчество.

Но её духовные руководители настояли на принятии сестрой Хуаной обета бедности. Вместе с обетом бедности она дала обет не прикасаться к перу и бумаге. Мехико пришел в такое волнение от её религиозного рвения, что очередной архиепископ, следуя её примеру, тоже продал все книги, а также драгоценности, антиквариат и даже собственную кровать…

В 1695 году в монастыре началась эпидемия чумы, и, ухаживая за сестрами, она заразилась сама. 17 апреля того же года Хуаны Инес де ла Крус не стало. Сохраняя верность данному обету, она написала завещание на стене кельи пальцем, облитым собственной кровью: «Здесь будут отмечены день, месяц и год моей смерти. Во имя любви Господа и Его Пречистой Матери я молю своих возлюбленных сестер: и двух ныне живущих, и уже ушедших — помянуть меня перед Ним, хотя я была худшей женщиной на свете. Подписано: я, Хуана Инес де ла Крус».

Современники прозвали её «Десятой Музой» (или «Кастильской музой») и «Мексиканским фениксом». Вычурностью и туманностью стиль её произведений примыкает к так называемому «культизму» (смотрите Испанская литература). Её стихотворения выдержали несколько изданий при жизни автора и переиздаются до нынешнего дня. Известны также её светские комедии «Amor es más laberinto» и «Los empeños de una casa», а также ауто «El mártir del Sacramento San Hermenegildo» и «El cetro de José»
В честь Хуаны де ла Крус назван кратер на Меркурии.
51. Уроки жизни: — блаженства
   (1, 533)
   Господа; таковый получит облегчение от страстей и от лукавых помыслов.
   Блажен, кто любит прекрасный, добрыя речи, ненавидит же слова срамныя и тлетворныя; потому что не попадется он в плен лукавому.
   Блажен, кто назидает ближняго страхом Божиим и не обольщает души своей, ежечасно боясь железнаго жезла великаго Пастыря.
   Блажен, кто послушен ближнему по Богу и терпит скорби с благодарением; ибо таковый будет увенчан, став исповедником о Господе.
   Блажен, кто любит воздержание по Богу и за чрево свое не подвергается осуждению, как сластолюбец и нечистый: ибо таковый возвеличен будет о Господе.
   Блажен, кто не упивается вином, но всегда увеселяется памятованием о Господе, Которым непрестанно увеселяются все святые.
   Блажен, кто по Богу распоряжается своим имением и не подлежит осуждению от Бога Спасителя, как сребролюбец и немилосердый к ближнему.
   Блажен, кто бодрствует в молитвах, чтении и добрых делах; он просветится и не уснет в смерть.
   Блажен, кто стал прекрасною духовною мрежею и многих уловил благому Владыке; он весьма будет восхвален о Господе.
   Блажен, кто стал прекрасным образцем для ближняго и не уязвил совести подобнаго себе раба делами непотребными: он будет благословляем о Господе.----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
52. Жалоба на врага. Молитва об избавлении от него и пощадении на суде, ради искупления
   (4, 288).
   О Судия, Котораго суд праведен, и Которому ведомо все сокровенное, не осуди меня на праведном суде Твоем, когда обнаружены будут все тайны!
   Грешница слезами, какия принесла Тебе, уничтожила рукописание долгов своих. Вот и я приношу в дар Тебе слезы. Приими их и от меня, Господи, как принял от нея.
   Лукавый обманул меня своими ласкательствами и пленил ум мой своими обольщениями. Отжени его, Господи наш, от меня, беднаго, исхить из руки его, чтобы не растерзал меня.
   Суди меня, Господи, и разсуди прю мою с немилосердым врагом. Он поставил меня целию для стрел своих. По щедротам Твоим да пронзят его самого стрелы сии.
   Будь помощником мне, бедному, Господи; потому что нет у меня иного помощника; и не попусти врагу посмеяться надо мною, побежденным, как посмеялся он над нашею праматерью.
   Горе мне, если все тайны мои будут открыты и подвергнуты испытанию там, где не уважится никакое оправдание. Содрогается дух мой, Господи; ибо слышу, что нечестивых огнь искусит, — а я — сено и солома. И если Ты, Господи, воззришь на вины мои, то я погиб.
   Благость Твоя, Господи, которая некогда вознесла Тебя на крест для искупления рода нашего, — она у Тебя да предварит меня, беднаго, чтобы сподобиться мне оставления грехов моих.
   Ты, Иисусе, искупивший всех Своею кровию и смертию Своею связавший крепкаго, сними с меня путы лукаваго, сокруши оковы и узы его.Запрети ему, чтоб удалился он от меня, беднаго, и не исполнял на мне воли своей. Согласи волю мою с Твоею волею, Господи, милосердием Своим изглаждающий грехи мои.
   Не оставь меня в руках ненавистика и не давай ему власти надо мною; потому что плоть и кровь Свою уготовал Ты в снедь мне, и крест Твой напечатлен на челе моем.
   Подкрепи меня, Господи, потому что я немощен; загладь вины мои, потому что много согрешил я; уцеломудри чувства мои, чтоб с покорностию держались они царскаго пути.
   Да возсияет свет Твой в помыслах моих, да просветятся они лучами Твоими, и величественное сияние Твое да возвеселит их; потому что Ты всеозаряющее солнце.
   Иссопом Твоим очисти скверны наши, кровию Твоею омой язвы наши, телом Твоим освяти сокровенныя движения помыслов наших.
   Славославие Тебе, искупившему погибший человеческий род, подъявшему его на рамена Свои и принесшему в дом Отца Твоего.----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
53. Плач об оскудении святых
   (1, 340).
   Сердце мое болит, страждет душа моя и внутренности мои раздираются! Где взять мне слез, где взять сокрушения и воздыханий, чтоб достойно оплакать осиротение наше и оскудение святости среди нас?
   Вижу, Владыко, что святых Своих, как избранное золото, берешь Ты из суетнаго мира сего в упокоение жизни.
   Как земледелец, видя плоды хорошо созревшими, с предусмотрительностию поспешает собирать их, чтобы не потерпели они повреждения от чего-нибудь, так и Ты, Спаситель, собираешь избранных, трудящихся праведно.
   А мы, ленивые, слабые произволением, пребываем в ожесточении своем, и плод наш остается всегда незрелым; потому что нет у нас решимости потрудиться, не жалея себя, чтоб созреть в добрых делах и праведно быть собранными в житницу жизни.Увы мне, увы! скажи, душа, и плачь, лишившись так скоро совершенных отцев и праведных подвижников. Где у нас отцы? Где святые? Где бденники? Где трезвенники? Где смиренные? Где кроткие? Где безмолвники? Где воздержники? Где сокрушенные сердцем, которые в чистой молитве стояли пред Господом, как Ангелы Божий? — Переселились отсюда к Святому Богу, имея светильники свои горящими.
   Горе нам! В какия живем мы времена? В какую пучину зол зашли мы? Отцы наши вошли в пристань жизни, чтоб не видеть им скорби и соблазнов, постигающих нас за грехи наши. Они венчаются, а мы дремлем, спим и предаемся самоугодию.
   О Господи, сжалься над нами! Отрезви мысли наши, кружащиеся в суете. Даруй нам сокрушение и слезы, чтобы ими несколько просветлилась слепота сердца нашего, и мы могли узреть путь, которым шли в след Тебя отцы наши. Даруй нам желание и силу идти сим же путем, чтобы вместе с ними получить нам и часть спасаемых, во славу имени Твоего.----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
54. Дни проходят; не отлагай покаяния
   (4, 36).
   Любовь побуждает меня вещать к Богу, а недостоинство мое заставляет меня молчать. Мучительныя болезни душевныя вынуждают меня говорить, а грехи заставляют хранить молчание. Душа моя болезнует, глаза мои вожделевают слез.
   Согрешила ты, душа; покайся. Ибо вот дни наши проходят, как тень. По страшным и ужасным пойдем мы местам. Не откладывай же день за день обращения своего ко Господу; приди, наконец, в сокрушение, душа моя.
   Приди в сокрушение при мысли о всех благах, которыя получила ты от Господа и не сохранила; приди в сокрушение при мысли о том, что сделала ты, и как Бог был долготерпелив к тебе; приди в сокрушение, чтоб на страшном суде Христовом не предали тебя кромешней тьме.
   Горе мне, грешному! Ибо по слабости своей осквернил я, и всегда скверню чистоту сердца своего. Нерадение и леность посрамили дерзновение сердца моего; лукавое вожделение повелевает мною, как властелин рабом, и я, как ребенок, тотчас со страхом повинуюсь ему. Оно вводит меня в прегрешения, и я услаждаюсь тем.
   Увы мне, Господи! Благодать Твоя влечет меня к жизни; а я предпочитаю скорее смерть. Ты прилагаешь попечение о том, чтобы я стал равночестен Ангелам; а я, по испорченности своей, унижаю сам себя. Умножились грехи мои, Господи, и непрестанно умножаются, и нет предела их множеству.
   И кто оплачет меня, или умолит за меня? Ты Сам, Спаситель мой, преклоняемый на милость благостию Твоею, милосердо воззри на меня, отчаяннаго! Ибо как стану умолять Тебя, Владыко, когда уста мои исполнены злословия? Или как буду песнословить Тебя, когда совесть моя осквернена? Или как возлюблю Тебя, когда полон я страстей? Или как будет обитать во мне истина, когда поругал я себя ложью? Или как призову Тебя, когда не сохранил я заповедей Твоих?

ДЕВИЧЬИ (ПОЛЮБОВНЫЕ)

Из колодца вода льется,
Вода волноватая.
Мил напьется, подерется,
А я виноватая.

*

— Дорогой, куда пошел?
— Дорогая, по воду.
— Дорогой, не простудись
По такому холоду.

*

Сидела на бочке.
Румяные щечки.
Люди скажут — «навелась».
Я ж такая родилась.

*

Милый ходит за сохой,
Машет мне косынкой.
Милый любит всей душой,
А я половинкой.

*

Рассыпься, горох,
По чистому блюду.
Я любила всех подряд,
Теперя не буду.

*

Полоскала я платочек,
Полоскала — вешала.
Не любила я милого,
Лишь словами тешила.

*

С гор потоки, с гор потоки,
С гор холодная вода.
Насмеялся дрянь-мальчишка,
А хороший никогда.

*

Ай, лед хрустит,
И вода льется.
Ты не думай, не гадай —
Дело не сойдется.

*

Ах, платочек-летуночек,
Обучи меня летать.
Не высоко, не далеко —
Только милого видать.

*

Милый пишет письмецо:
«Не потеряла ли кольцо?»
А я на толево пишу —
На правой рученьке ношу.

*

Я калоши не ношу,
Поблюду их к лету.
А по совести скажу —
У меня их нету.

*

— Милая подруженька,
Чем ты набелилася?
— Я коровушку доила,
Молочком умылася.

*

Маменька ругается,
Куда платки деваются.
Сама не догадается,
Что милый утирается.

*

С крыши капала вода,
Милый спрашивал года.
— Скажи, милка, сколько лет,
Повенчают али нет?

*

Дайте ходу пароходу,
Натяните паруса.
Не за все дружка любила —
За кудрявы волоса.

*

Не тобой дорога мята,
Не тебе по ней ходить,
Не тобою я занята,
Не тебе меня любить.

*

На оконышке цветочек,
Словно бархатиночка.
Оттого милой не любит,
Что я сиротиночка.

*

Я свои перчаточки
Отдала Васяточке:
Я на то надеюся —
Пойду плясать, согреюся.

*

Я плясала, топала,
Я любила сокола,
Я такого сокола —
Ростом невысокого.

*

Скоро, скоро Троица,
Береза принакроется.
Скоро миленький приедет,
Сердце успокоится.

*

Милая сестрица,
Давай с тобой делиться:
Тебе соху, борону,
Мне чужую сторону.

*

Милая, духаная,
Соломой напиханая,
Лаком наведенная,
Скажи, в кого влюбленная?

*

Милый мой, хороший мой,
Мне с тобой не сговорить.
Отпусти меня пораньше,
Мне коровушку доить.

*

Плясала вприсядку,
Любила Васятку.
Теперя Васятку —
Под левую пятку.

*

Неужели сад завянет,
В саду листья опадут?
Неужели не за Ваню
Меня замуж отдадут!

Примечания

«Я калоши не ношу...» (с. 319). — В публ. газеты «Голос трудового крестьянства» (19 мая 1918, № 127) частушка дана явно с ошибочной последней строкой:

Я калоши не ношу,
Поблюду их к лету.
А по совести скажу —
Сберегу их к лету.

Это было отмечено В. В. Коржаном в примечании к частушке в сб. «Есенин и русская поэзия» (Л., 1967, с. 346): «По-видимому, опечатка в первой публикации. В записи М. В. Красножёновой (1913—1923) зафиксировано два варианта частушки:

У меня галоши есть,
Берегу их к лету,
А, по совести сказать,
У меня их нету.

У меня галоши есть,
Берегу их к зиме,
А, по совести сказать,
Они в магазине.

(Институт русской литературы (Пушкинский
дом), АН СССР, отд. рукоп., р. V,
колл. 78, п. 5)»

В настоящем издании опечатка исправлена по тексту М. В. Красножёновой.

Известен также вариант, в 1911 году записанный в Архангельской губернии:

Я калоши не ношу —
Берегу их к зиме;
Не подумайте заправду:
Они в магазине.

(Симаков, стб. 236).

Источник: http://esenin.niv.ru/esenin/text/stihi/raznoe/stih-na-sluchay-20.htm